Римское, мужское величие и питерская мраморность форм. Поэтическое избранное — «Островитяне».

...Не вышло про любовь,

так выйдет про разлуку,

Про то, как пыль столбом,

и как печаль ручьем,

И как река, смеясь,

любимую излуку

Обходит стороной

в беспамятстве своем.

Как птицы мельтешат

и не находят места,

Как облако летит на юг,

на юг, на юг...

Как двинулись слова

с обжитого насеста,

Не в силах перенесть

чужих сердечных мук.

То есть для самого поэта сердечные муки остались где-то далеко позади, о себе в связи с любовью уже не пишет, оставляя для читателя одно сострадание; когда вымерло все, вероятно, именно сострадание помогает колодцу быть хранителем воды.

Куда ушла любовь?

Какие кущи ей

Милей раздольного

земного обитанья?

..........

Я не люблю тебя,

так же, как ты меня.

Вот и сошлись в нули

чаши тугих весов.

..........

А вот так и живем —

без любви. И к чему она нам...

..........

Господь не дал любви,

но дал певучий дар,

Не дал богатства,

но позволил быть счастливой.

И все-таки сознается:

Что до любви — это тигр,

выходящий из чащи,

Мягко ступающий, мощный,

бесшумно разящий,

Раза хватает, коль

выживешь, раза, поверь,

Чтоб насладиться

когтями его и клыками,

Здесь ни ножом не поможешь

и ни кулаками,

Если тебя выбрал жертвой

безжалостный зверь.

Представить себе поэтессу, ушедшую от любви, практически невозможно, то-то никто Елагину поэтессой никогда не называет — только поэтом.

Безжалостный зверь любви

Писание стихов предполагает юность. Женщина-поэт — так непременно складывается у нее судьба — знает только два состояния: молодость и старость; зрелости ей не нужно, зрелость оставим прозе, можно прозе жизни, и перейдем сразу к прощанию с тем, что так и не далось в руки.

О, полнота

и сладость отчаяния,

сравнимая разве что

с полнотой и сладостью веры!

Что еще может

сравниться с тобой,

какие земные блага,

которые

либо

внезапно заканчиваются,

либо

смертельно надоедают?

Иногда в стихах Елены Елагиной чувствуется раздражение, почти злость, почти ненависть к той навалившейся пошлости, из-под которой уже не выбраться, не вздохнуть и которую, кажется, никто не замечает. Елагина одна еще корчится и негодует:

Дегустаторша спермы,

змеиным своим языком

отравляющая аромат слов,

классификаторша удов,

ядовитым своим лоном

приносящая бессилие,

регистраторша

генитальных особенностей,

по всем правилам

гламурного мейнстрима

разыгрывающая порочность,

но при этом являющая

острую вербальную

фригидность,

срывая свой жалкий успех

на грошовых

полированных колонках.

Эти смелые ходы внутри верлибра, фельетонные краски, дикая категоричность, с которой наше поколение боролось с партийной буржуазностью, а теперь перенесло негодование на беспартийный глянец, — попытка перекричать толпу, певческий праздник единодушия, — есть сердечный привет Оруэллу, который нет-нет да и напомнит о себе, когда мы начинаем задыхаться в настоящем времени.

Поэту, собственно говоря, нечего делать в настоящем времени — он либо что-то понял в прошлом, либо что-то увидел в будущем. Если он, конечно, не отказывается от романтизма. А какой же поэт без романтизма — это уже почти прозаик. Поэт не может всегда писать от первого лица, ему необходимы единомышленники.

«Но мы живем упрямо»

И не только в ритмах: по прививке Бродского сразу узнаешь сегодня питерца, но и в простом ощущении плеча, семьи, общей гибели.

И климат наш

неисправим, и души,

И смрад

тысячелетнего барака.

Одна седьмая —

непригодной — суши.

Здесь жить нельзя.

А мы живем, однако,

Отапливая гиблое

пространство

Своими невеликими телами,

В кликушество впадая

и шаманство,

Мир изумляя

странными делами.

Здесь жить нельзя.

Но мы живем упрямо:

Детей рожаем

и с зимой воюем,

То всласть выводим:

«Мама мыла раму»,

То храмы рушим,

то кресты целуем.

В стихах Елены Елагиной создан образ страны, поколения, которые в лучшем случае достойны участи Атлантиды — уйти бы им (нам) всем под воду и оставить по себе только легенду о несчастных, потерянных, убитых, растоптанных. Собственно, так оно и будет, так всегда бывает с каждым поколением, о котором последующее поколение узнает, удивленно вскинув брови и не веря, что вот так можно было жить. Конечно, от поколения еще останутся какие-то строчки, но мы не знаем, какие. И этим можно утешиться.

> Читать далее